Амбивалентность при передаче ״чужой״ речи (об одной особенности нарратива в современной немецкой прозе)

В современной трактовке повествование, или нарратив (т.е. текст нарратора), представляет собой речь ״от автора״, т.е. весь текст эпического произведения, за исключением разных форм речи персонажей, которые являются для нарратора ״чужой״ речью: 1) прямая речь и ее редуцированная форма – прямая номинация, 2) косвенная речь, 3) несобственно-прямая речь, 4) несобственно-авторская речь. Согласно концепции гамбургского нарратолога В. Шмида, в художественном произведении соотношение текста нарратора и текстов персонажей (не только форм передачи чужого высказывания персонажа; но и глубинных субъектных планов героев, которые проявляются в их мыслях, восприятиях или идеологической позиции) образует текстовую интерференцию (Шмид [2005] 2008, 188). При этом ״судьба״ чужого слова  во многом детерминирована ролью нарратора в структуре художественного текста: является ли нарратор диегетическим или недиегетическим. В диегетическом повествовании нарратор принадлежит диегезису (повествуемому миру) и повествует о своем собственном ״Я״ как участник повествуемой истории. Недиегетический нарратор, напротив, принадлежит экзегезису (собственно повествованию с сопровождающими изложение истории разъясняющими единицами текста) и повествует не о самом себе как фигуре в диегезисе, а исключительно о других персонажах. Текст персонажей подчинен тексту нарратора и фигурирует в нарративе как «речь внутри речи, высказывание внутри высказывания» (Волошинов 1929, 125), как «цитата внутри речи повествователя» (см. Шмид 2008).

Нарратор вправе решать, насколько ассимилировано к его собственной речи будет представлен текст персонажей в структуре художественного целого. Включенность речи персонажа в повествование не означает ее аутентичное воспроизведение нарратором, но наоборот ее градуальную трансформацию. Передавая как фенотипную (т.е. уже воплощенную в языке) внешнюю или внутреннюю речь, так и генотипную речь (т.е. глубинные субъектные планы) персонажей, нарратор выбирает, с одной стороны, между прямыми и непрямыми формами репродукции чужой речи, которые различаются степенью опосредованности. С другой стороны, нарратор прибегает к определенным формам из континуума репродукции чужого высказывания, которые различаются разной степенью отчетливости границ между текстом нарратора и текстом персонажей. Так, на одном полюсе данного континуума находятся прямая речь и прямая номинация, а также ״живописная״ косвенная речь (см. Волошинов 1929) и свободная косвенная речь с максимально четкими границами между текстом нарратора и текстом персонажей. На другом полюсе указанного континуума располагаются различные лексические вкрапления из речевого и субъектного планов персонажа с максимально размытыми границами в виде некоторых форм несобственно-прямой речи (free indirect discourse), в форме отдельных проявлений несобственно-авторского повествования, а также такие модификации косвенной речи, как ״предметно-аналитическая״ и ״импрессионистическая״ (см. Волошинов 1929). В случае с максимально размытыми границами между планом нарратора и персонажа определить принадлежность таких вкраплений тексту персонажа возможно только по интонации, которая образует легкий стилистический налет отчужденности слова героя в тексте нарратора. Однако в ряде примеров это ״голоса״ нарратора и персонажей оказываются слитыми в одном текстовом фрагменте, например: Der Tod war die einzige Einschränkung, das brutalste Ende der Fiktion, der Spielabbruch. Wie hatte er das nicht sehen können? (Düffel 2007, 179). ‘Смерть была единственным ограничением, самым насильственным окончанием фикции, провалом игры. Как он мог этого не видеть?’. В приведенном примере из несобственно-прямой речи главного героя романа фон Дюффеля возникает ״неоднозначность״ (Ambiguität), ״завуалированность״ или ״двутекстность״ (Шмид 2008, 225), которая, но мысли В.Шмида, делает текст с точки зрения оценочных признаков амбивалентным: т.е. определить, какой повествовательной инстанции принадлежит данный фрагмент (нарратору или персонажу), достаточно проблематично. В одном текстовом сегменте одновременно присутствуют два голоса, что позволяет квалифицировать такие случаи как диффузные. В современной немецкой прозе данный феномен семантической двойственности (неоднозначности) представлен симптоматично (произведения Д. Кельмана, Х. Ланге, А. Чаплет, Ф. Гузена, А. Оверат и др.). С амбивалентностью связана сложность восприятия произведения для читателя с точки зрения рецептивной эстетики, что усложняет прагматику художественного целого. Вероятно, такая смысловая насыщенность посредством наслоения разных коммуникативных пластов способна усилить читательский интерес, а также допускает множество интерпретаций художественного текста как вторичной моделирующей семиотики.

Между крайними полюсами континуума ״чужой״ речи находится множество переходных типов отображенной речи, для которых характерна разная степень семантической слитности текста нарратора и текста персонажа и границ между ними. Данные модификации речевого субстрата в разной степени ״заражают״ (Spitzer 1928, 365-497) текст нарратора оценками и словоупотреблением персонажей.

Эти и другие случаи амбивалентности при передаче ״чужой״ речи персонажей внутри повествовательного пространства художественной текста представляют несомненный интерес для будущих исследований, поскольку в настоящее время с точки зрения текстовой интерференции недостаточно изучены. Данная проблема продолжает оставаться актуальной и для современной немецкой прозы.